Сицилийская мафия

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сицилийская мафия » Закрытые » Багерия, поместье Росетти, день четверга, 10 июля 2008


Багерия, поместье Росетти, день четверга, 10 июля 2008

Сообщений 31 страница 60 из 72

31

Непроизвольный порыв чувств Дамиано не удивил. Он весь целиком состоял из порывов. Ничего он не хотел ему сказать. Тоже ищет здесь дом, ищет семью, которую никогда не желал принимать, отвергал сам и был отвергнут отцом, бит, предан и топтан коваными сапогами злобы и ярости.
Ни на что не годный мальчишка, сын сумасшедшей женщины и равнодушного мужчины, давно разочарованного в том, во что когда-то верил и любил. Трагедию отца Абеле понимал, но брату ничего так и не сумел растолковать, да и не пытался. Лишь делал все, чтобы хоть в чем-то Дамиано был похож на нормальных людей и не потерялся в водовороте событий. И тот привык, выпрыгнув из вихря, куда его утягивает поселившееся в душе безумие, примчаться сюда и укрыться здесь. Он приходил сюда чаще всего тогда, когда в доме кроме Абеле никого не было. Краткие свидания. День-два и снова исчезал.
Лоб у Дамиано такой горячий, что это чувствуется сквозь ткань рубашки и пиджака, от него пахнет песком, морем, ветром, солью и металлическим запахом крови. Косы нет, на шее татуировка, под кромкой неровно обрезанных волос чернеет запекшаяся ссадина. Абеле чуть повернул голову и скосил глаза, чтобы разглядеть все это и заметить припухшее левое плечо, благо Дамиано почти никогда не признавал рубашки с рукавами.
Тишину разбивает тихий, хрипловатый и уставший голос Абеле.
- Что же ты все ломаешь, Дами? – его правая рука дрогнув поднимается, покорившись естественному желанию погладить брата, как маленького понежить и покачать, но в последний момент как всегда это желание проходит и рука замирает в паре миллиметров от волос. – Оставайся, сколько хочешь, но мне сейчас пора. Нужно работать.

32

Кивок, отдающийся в плечо, потому что блондин не поднимает головы. Лихорадочная дрожь не унимается, а усталость в голосе брата режет каленым железом. Он отстраняется почти через силу, так и не подняв руки, чтоб обнять - хотя это желание почти жгучее, мучительное. Вынужденная дистанция увеличивается, когда Дамиано делает шаг назад, смахивает волосы с лица. И вот теперь поднять взгляд уже просто нет сил.
Это все не то, чего он хотел. Это все не то. Сознание циклит, плывут перед внутренним взором карминные кляксы и пятна. И мутным привкусом просыпается во рту кровь из закушенной губы, которая и так была разбита. Выматывающая стометровка наедине с собственным безумием. Глухой и тихий шепот, раздражающий изнутри виски зудом.
У него будет время, чтоб вернуться в Палермо и забрать Иззи. У него будет время даже на то, чтобы съездить к врачу и избавиться от оружия.
У него не будет времени только на одно единственное.
- Удачного дня... - Глухое и чуть слышное. Он все еще не уверен, что имел в виду Абеле, говоря последние слова. Он не рассчитывал на то, что весь мир будет крутиться вокруг него и старший брат бросит все дела, чтобы просто побыть рядом. Он вообще мало на что в это жизни рассчитывал.
Но выяснять, какой смысл вкладывался в речь он уже не хотел. Не мог.
Он может вернуться, он может оставаться, но может ли получить, чего хочет?.. Дамиано не хотел знать.

33

Больше Абеле не стал тратить времени на  брата, повернулся и спустившись по лестнице в холл приказал подать авто.
Обычный день в офисе, обычная работа, изучение бумаг, какая-то идиотская жалоба на которую нужно было ответить, постановление суда которое нужно было обжаловать, люди вокруг, сотрудники, коллеги, помощники.
Крепкий кофе и бутерброды в обедненный перерыв, потому что дойти до кафе ни у кого не было времени.
И встречи с клиентами. Сегодня все были весьма приятными. Несколько дел завершено успешно и присылали гонорары.
Абеле любил работать. Самое скучнейшее – посиделки за компом и составление текстов официальных бумаг давно уже переложил на плечи помощников, сам только текст проглядывал да подпись ставил. Любил мотаться по городу, встречаться с людьми, разговаривать, достигать согласия и удовлетворенно глядя в глаза, пожимать руку. А потом снова возвращаться в прохладный кондиционированный воздух офиса и обсуждать с коллегами какие-нибудь служебные мелочи. К пяти часам вечера можно было завернуть в кафе и перехватить чашку кофе. Абеле уже ехал привычным маршрутом, но передумал.
- Домой. Чуть позже сегодня поедем.
Шофер кивнул и проехал привычный поворот, сразу направившись в поместье.
Абеле откинувшись на мягком сиденье спокойно продремал до самого дома.
Войдя в дом, поинтересовался, где брат и велел горничной позвать его в гостиную, сам же сел в кресло и закурил сигару.

34

Смотреть в спину уходящему - это пытка. Дамиано всегда это знал, и поэтому уходил первым, чтоб не заставлять себя бороться с непреодолимым чувством покинутости.
День по часам - по минутам. Стоять в коридоре, слушая голос поместья, где никого кроме прислуги нет. А персонал бесшумен и незаметен, как призраки. Не пытаясь бороться с соблазном - заглянуть в комнату Анжи, постоять, закрыв глаза. Он давно уже здесь не живет, но это ничего не меняет, потому что для Дами прошли минуты, а не годы. И в комнате еще ощутим запах пепла и рыбы, и звук забиваемых гвоздей, и шепот клавиш ноутбука.
Он уезжает из поместья, уже в Палермо его ждет ссора с Иззи, и разбитая племянницей в порыве гнева чашка, осколки, оцарапавшие лицо. Рвано-холодный разговор, обвинения. Но он молчит, и молча ждет, когда девушка соберет вещи. Ему безразлично. Он давно должен был выжечь все то, что мешает быть. Поэтому, когда Иззи отказывается собираться, он собирает ее вещи сам, и скрутив племяшку в баранку, заталкивает на заднее сидение в автомобиль, и всю дорогу слушает недовольное шипение разъяренной кошки, то и дело обжигающей его синим взглядом через завитки челки. Ей все равно, какой скандал устроит ей отец, если устроит. Но не все равно, что именно Дами "слил" ее. Ее злит, что на щеке дяди - ссадина, тыльная сторона рук ободрана, а левое плечо скрыто частично бондажем и ладонь даже не касается руля. Она читает ему мораль и старается укорить, и задеть, и зацепить за больное. Но ему все равно, и он почти ее не слышит.
Он молчит всю дорогу, и только курит - много и медленно. И между висков зарождается смутная головная боль, грозящая перерасти в мигрень.
Снова поместье. Снова синий обвиняющий взгляд. Снова улыбка на женских губах, призванная скрыть, насколько Иззи зла и обижена на него. Они одинаковые, но безумно разные.
Пабло. "Засвеченный" ствол. Сжигаемые браслеты катаров. Новые лезвия. Невнятный разговор. Врач. Рентген. Два шва на затылке под волосами. Сбритые пряди. Душ и подушка в его комнате, где кровать давно не застилалась простынями, только накрывалась серебристо-серым шелковым чехлом. И когда горничная будит его, Дамиано все еще "картонный" от таблетки успокоительного, от тяжелого сна. От пустоты внутри.
И спустившись в гостиную, на ходу приглаживая сбившиеся волосы, он доходит до кресла и молча садится, выжидающе глядя на Абеле.

35

- Ну? Что нового? – Абеле курит и смотрит на сонное лицо брата. Еще не сошедшая со щеки красная полоса от складки подушки, еще мутный взгляд, угрюмый и заранее сопротивляющийся.
- Я не стал ужинать. Подумал, что можем сделать это вместе.
Абеле аккуратно стряхивает сигарный пепел в идеальной чистоты пепельницу и снова устремляет взгляд на Дамиано. Несколько рассеянный, выжидательный взгляд. Он не умеет делать таких простых вещей, как устроить ужин с кем-то из семьи. Обычно их не бывает, нормальных семейных ужинов. Обычно они врозь и сами по себе. Или приглашены гости и все держат приличные маски.
- Только я не знаю где это нужно делать. Поехать в ресторан или велеть приготовить дома. Как ты хочешь?
Голос непроизвольно теряет уверенные интонации и становится странно мягким.

36

"Нового?.."
Дами потер пальцами переносицу, затем лицо ладонью. Просыпался с трудом и медленно, все таки омерзительные медикаменты брали свое. Он еще достаточно времени будет вареной рыбой.
- Иззи... Она у себя. - Отброшена с лица челка и блондин откидывает голову на спинку кресла, удобно укладываясь затылком и изгибом шеи на мягкий подголовник. Тоже смотрит на Абеле, изучает его лицо, следит за рукой, держащей сигарету. Понять растерянность старшего брата сложно. В этих вопросах Дамиано, похоже, более свободен, чем Абеле. Бизнес и обязанности - они съедают все. Что такое семейный ужин - они знают только по большим праздникам. Даже завтракают все в разное время и в основном в своих комнатах. - Я мог бы приготовить что-то, если бы ты поверил мне на слово, что я не испорчу ничего, и что это можно будет есть. Или, действительно - пусть приготовят что-то и накроют ужин на террасе. Как хочешь ты. Мне абсолютно все равно. Но с такой рожей и в таком виде меня в ресторан нормальный не пустят. - Несколько неожиданно звучит предложение Абеле. Но удивление не просачивается в синий взгляд, оставаясь на дне зрачков слабой тенью.

37

Услышав по том, что дочь уже в поместье, Абеле молча поднялся и не дослушав вышел.
Комната дочери оказалась закрыта. На стук и мягкую просьбу выйти Иззи не откликнулась. Решив ее не трогать Абеле приказал горничной присматривать за девушкой. Охране было приказано то же самое и плюс ко всему строгий наказ из поместья дочь не выпускать.
Затем Абеле вернулся в гостиную.
- Что привез Иззи так быстро, хорошо. Иногда ты вспоминаешь о своих мозгах и даже умеешь ими пользоваться.
Абеле снова сел в кресло, внимательно глянул на брата.
- Ну? Иди на кухню. Готовь ужин.
За сим Абеле развернул газету, которую принесла горничная и взял чашку кофе с подноса.
- Я не знал, что ты научился готовить. Разнообразия ради, готов попробовать твою стряпню.
Снова взглянул поверх газеты.
- Ты еще здесь?
Затем перевернул страницу и погрузился в чтение.

38

- Гадина. - Дамиано холодно и почти зло глянул на брата, тем не менее, поднявшись и скрываясь в коридоре.
Он действительно направился в кухню. Действительно выдворил оттуда повара и занялся возней с ужином сам. Мрачно и нехотя, тем не менее, уделяя достаточное внимание приготавливаемым блюдам. Достаточно простым, стоит сказать.
Ризотто с морепродуктами и брокколи. Греческий салат. Неприхотливый чизкейк с изюмом и сухофруктами.
Он не любил готовить для себя. Ему нравилось разговаривать, пока он готовил. Ему было безумно скучно торчать у плиты в тишине, разбиваемой только шкварчанием готовящихся на сковороде продуктов. Для себя он не готовил никогда. Максимум - мог сунуть тарелку в микроволновку.
А еще он не понимал, зачем Абеле позвал его. И зачем он холоден.
Устроившись на табурете возле плиты и бездумно глядя в окно, блондин курил, ожидая, пока дойдет до готовности ризотто. После сна по коже еще бежали временами мурашки - в комнате было тепло, даже душно, а кухня хорошо вентилировалась. Дом ощущался, как посторонний мир. Хотя он даже не помнил, сколько раз завтракал вот на этой кухне, и таскал по вечерам еду из холодильника, чтоб перекусить после полного развлечений и приключений дня.

39

- Как быстро закончилась нежность, - Абеле усмехнулся на слова брата. Как только он его не обзывал в минуты бессильной ярости. И никогда не желал признать свою неправоту. Абеле только сейчас отпустило. Только тогда, когда сам убедился, что дочь дома. Пусть обиженная и злая на весь свет, но здесь, а не черте где и не влезает в сомнительные дела Дамиано.
Сейчас Дамиано был в том самом состоянии, когда закусывают удила и становятся в позу. Может быть он и ждал что Абеле рассыплется в благодарности, что бездельник изволил исправить допущенную ошибку. Сто ж. Подождет и еще. А пока на кухне пускай остынет и придет в себя. Теперь, когда он решился перестать притворяться и обнаружил свою натуру Абеле был спокоен. Ненависть и презрение. Бич их семьи. Сколько раз он пытался показать брату как следует поступать и чего не следует делать, столько раз и слышал в ответ яростное «ненавижу» и «гадина». Но если мальчишка все так же будет поступать, Абеле все так же будет непреклонен.
И не хотелось уже никакого ужина вдвоем. Аппетит резко пропал, газеты забыты, брови нахмурены и взгляд устремлен в одну точку. Нежность, готовая коснуться брата убита его откровенностью.
- Что ж. Пусть так. Гадина.

40

Мрачный и насупленный, Дами намеренно долго возился с сервировкой стола, докуривал у плиты, открыв окно и выдыхая дым в мелкую москитную сетку. Ребенок - злой на весь окружающий мир - не умирал в нем никогда. Блондин не умел адаптироваться к окружающему пространству. Ему оставалось только раз за разом надевать маски и притворяться. И это, стоит сказать, никогда не доставляло удовольствия.
Он не умел, или не хотел ощущать вину. Это конкретное чувство всегда было сильно искажено или очень мимолетно. Как и обида. Как и все прочие чувства. Он не умел учиться на своих ошибках. Или не хотел. И жестокость, заложенная в него отцовской вспыльчивостью и материной болезнью, год за годом культивировалась, прогнивала слой за слоем, чтоб на этой почве могли расти все более странные наслоения - из новой жестокости, из нового безразличия, в свое время сформировавшиеся во что-то куда более опасное, чем мог бы являться Дамиано сам по себе.
И все, что происходило с утра вторника, так или иначе, повлияло и на настроение и на состояние баланса в сицилийце. Чаша перевешивала, кренясь с каждой секундой все больше, и в нее продолжало медленно, лениво капать. И попытка обрести новый баланс, подхватив эту чашу на лету, ничем не была подкреплена уже. В этом доме не было ничего, или Дамиано казалось, что не было - что могло бы вернуть его в норму. И даже то, что он посчитал хорошим и правильным поступком - после грубой-то ошибки - вылилось для него синяками и шишками. Видеть уже никого не хотелось. В том числе - Абеле. И чтобы выйти снова в гостиную, стерев с лица недовольную гримасу, потребовалось собрать в кулак все то, что осталось от гордости и от силы воли.
- Ужин готов. - Тихое от дверей. Блондин не развернулся сразу же, замерев, глядя, будет брат вставать, или нет.

41

- Спасибо. – Абеле поднялся и потушил сигару в пепельнице. – Ты был очень любезен.
Придется оказать внимание и съесть приготовленный братом ужин. Придется еще немного потерпеть его хмурые взгляды. Придется, вероятно, услышать еще что-нибудь в свой адрес. Это могло быть что угодно. От высказываний что он бездушная сволочь до признаний, что дом ему уже осточертел и он желает убраться.
Абеле прошел на кухню и сел за накрытый стол.
- Ну, давай. Что у тебя тут?
Явно встреча подходила к финалу. К обычному их финалу. Испорченная душа ткнулась в душу обессиленную, открыла все свои темные стороны и готова исчезнуть.
Во всяком случае создать видимость родственного ужина было необходимо.
- Когда я ехал домой, хотел поужинать с тобой.
Абеле развернул салфетку и взял вилку, зачем он сейчас все это произносил было непонятно.
- Вернее поесть твоей еды. Как ни странно.
Угол рта дрогнул в улыбке.
- Вот такая я гадина. Верно?

42

Дамиано молча поднял пустую еще тарелку, аккуратной горкой выложил ризотто, вернул тарелку брату и пододвинул салатницу, где масляно поблескивали свежие овощи с маслинами и сыром. Сам сел за стол и в который раз закурил. От никотина уже подташнивало, но аппетита тоже не было, поэтому его тарелка осталась пуста и только в стакан был налит сок, которым блондин запивал через одну затяжки сизым сигаретным дымом.
- Вероятно мне просто не понятны твои попытки наладить со мной диалог. Но я как-то не воспринимаю твоих фраз вроде "иди на кухню" и "ты еще здесь". - Губы были вновь упрямо поджаты, взгляд упирался в стол. Впрочем, голос и интонации были мягкими и усталыми. Сполна выдающими, насколько мучительным для него является подобное общение. - Если хочешь быть холоден - скажи "пошел к черту, Дами; не мешай мне жить". Не хочешь напрягаться моим приездом - не говори, что хочешь со мной ужинать. Сейчас ты уже не хочешь. Сейчас я уже обуза. Если не хочешь видеть меня - скажи "уезжай". Но не надо делать мне одолжений, потому что я попросил. Я это терпеть не могу. - Горечь клокотала у самых губ. Усталость давила горло. - Когда я ехал сюда, я действительно хотел тебя видеть. - Как мячиком от пинг-понга вернул ответ, подняв голову и коротко взглянув через завитки дыма. Похоже, или его действительно отсюда вышвырнут окончательно; или снова будет драка; или он уйдет сам; или разговор перейдет в другую плоскость и он сможет пробыть здесь до вечера.
Ныло плечо. Ныли ребра. Боль рождалась между висков, разворачивалась колючей пружиной.
Было обидно до слез. Как в детстве.
- Ты то окатишь меня ведром ледяной воды, то залижешь раны, то тапком по заднице врежешь... И все это - в течении одной минуты. Я не могу так. - Очень тихо. Очень. На грани слышимости.

43

- Я это я. Мое терпение на твой счет закончилось, когда ты вырос и счел себя взрослым. И решил, что сам можешь принимать решения и распоряжаться своей жизнью. Я не против этого, но не тащи в свою кутерьму мою семью. И Иззи. Скажи мне, я дожжен был обрадоваться, что она связалась с тобой? Что ты втянул ее в свои дела.
Абеле несколько раздраженно положил столовые приборы на стол так и не попробовав ризотто.
- Это моя семья. Ты не вправе делать из нее игрушку. Достаточно того, что долгое время я с тобой нянчился и сносил все капризы, потакал шалостям и покрывал перед отцом. Ты вырос и теперь между нами есть черта, которую тебе переступать нельзя. Ты с удовольствием портил жизнь отцу, мне и всем кто есть в доме. Моей заботой и тем, что я всегда прощаю тебя наслаждался. Ты никогда не бывал благодарным и сколько помню, всегда ныл.
Абеле сдернул салфетку и встал из-за стола. Взял бутылку коньяка, плеснул себе, выпил и глядя в окно продолжил:
- Твоя жизнь не удалась, тебя ненавидят, тебя не признают. Всегда только ты. Всегда твои слова: «Я хочу», «мне надо». И тебе давали. Я давал. Берег, защищал и пытался помочь. А ты брал. Но ничего не отдавал взамен. Хотя почему же нет?
Абеле усмехнулся.
- Ты отдавал. Капризы. Глупые выходки. Скандалы. Ссоры с отцом. Выставлял на показ свою противоестественную связь с Анжи. Наслаждался тем, что в обществе перешептываются о нашей семье и давно поставили клеймо извращенцев и опасных людей. Не хочу вспоминать об отце и его поступках. Он взрослый человек и его не переделать, но почему ты так хотел продолжать его ошибки и дополнять своими собственными?
Абеле еще плеснул себе коньяка и снова выпив, обернулся.
- У тебя есть ответы на эти вопросы? Ты нуждаешься во мне только тогда, когда у тебя возникает очередной каприз или ты летишь сюда зализывать раны. О чужих ранах ты когда-нибудь думал?
Абеле впервые за всю свою жизнь пошел на откровенный разговор. Это было банальное выяснение отношений и скандал, которых он не терпел и не желал мириться с ними. То, что желал исключить из своей жизни. А теперь оно снова есть и брат втянул в это.
Пальцы сжались на стакане толстого стекла, губы побелели. Прекрасный семейный ужин.
- Я для тебя гадина. Ты произнес это. Ты это запомни и не меняй мнения.

44

Дамиано, стоило Абеле встать из-за стола, поднял голову, тяжело и устало глядя на брата. Ощущение было примерно тем же, что и во время последнего разговора с Анжи. Что и в момент "побега" со дня рождения отца три года назад. Окончательного побега. Он оставлял тогда в этом доме все то, что было ему дорого и важно. Парень тяжело вздохнул, потирая кончиками пальцев переносицу.
- У меня нет желания отрицать то, что ты говоришь... Наслаждался перешептываниями о нашей семье?.. Мне было все равно. Я не мог бы этим наслаждаться, если бы даже хотел. Анжело... Противоестественные отношения - да?.. Какие, Абеле?.. Какие отношения, если он единственный человек, который готов был меня принять - со всеми моими демонами и бесами. Какие отношения, если я боялся прикоснуться к нему пальцем, соприкоснуться с ним, чтобы только не причинить вреда. Какие отношения, если я бегу от него, отталкиваю, отрицаю... делаю все что угодно, чтобы его рядом не было... Да, может быть в другой жизни я бы и не раздумывал, я бы взял его себе и не мучился бы лишними вопросами. Может быть в другой жизни со мной было бы все иначе. Может быть. В другой жизни. А в этой я убегал от всего на свете, чтобы это все не разрушить. Я - дистиллированный инстинкт самоуничтожения. Ядерный гриб на горизонте своей семьи... Ты говоришь о нежности, ты говоришь о семейных отношениях, ты говоришь о своем ко мне отношении... Ты говоришь, что я ною... Абеле, я молчу. Я молчу уже давно, потому что никто не хочет меня слышать. Никому не нужны мои бесы... - Затушена в пепельнице сигарета и Дамиано тут же прикурил новую, пряча губы за сложенной "лодочкой" ладонью и держа фильтр между безымянным и средним пальцами, большим касаясь подбородка. - Да, я прихожу сюда зализывать раны. Прихожу не так часто. Прихожу к тебе. Прихожу, потому что мне не к кому больше идти. Мне некуда больше идти. Ты давал. Я брал. И я действительно бельмо на глазу семьи. И это будет последний раз, когда я приду к тебе за помощью. Чтобы не разрушать твой мир тоже. И твою семью. И твою Иззи. Ты можешь сколько угодно обвинять меня, ты можешь сколько угодно попрекать меня моим поведением, моим безумием, моей жизнью, моим выбором... Черт... Я еду не в дом отца. Я еду к тебе. И я еду не за тем, чтобы получить тебя в качестве адвоката, или попросить денег, или... - Он качнул головой, прервав список, который мог бы затянуться. - Ты последний человек, который имеет вес в моей жизни. Добротный вес. Ты последний человек, с которым я могу быть откровенен. Ты - последний, от кого я не мог ничего скрывать; не хотел. Да, мое уродство состоит не только в том, что я не умею благодарить, или не умею что-то отдавать взамен... Соль его в том, что ничего кроме разрухи и боли я принести не могу. Я не умею. И мне негде этому научиться... Я могу сколько угодно притворяться нормальным и обыкновенным, но притворство далеко от понимания. И имитатор - я подделка нормальной жизни. Брак. Я понимаю, что ошибаюсь, но не всегда понимаю - где, потому что не могу понять людей. Они для меня - как учебник квантовой физики для таракана: вкусно, но слишком сложно. И нечего мне отдавать кроме собственного тела. Собственной жизни. Я не уверен, что правильно понимаю чувства. Для меня говорить "люблю" - равносильно лжи, потому что я не уверен, что понимаю это чувство правильно; осознаю его правильно. Моя злость сиюминутна. Моя обида - быстротечна. Я веду себя импульсивно и часто дурацки с точки зрения обыкновенного... нормального человека. Я береста. Горю ярко и быстро, и не даю тепла. Прости. - Блондин опустил голову, завесив лицо волосами и почти сразу убрал челку за ухо, но головы не поднял. - Ты для меня "гадина"... Я для тебя - ураган, уничтожающий все, что тебе дорого... Я бесконечно виноват и никогда не просил прощения. Я только беру... я капризен... Я все время говорю "я", а ты все время говоришь "ты". И ты чертовски прав, и мне нужно уходить, чтоб не разрушить ничего больше и не сделать хуже. Ты говоришь "оставайся сколько хочешь", и взглянув поверх газеты холодно интересуешься "ты еще здесь?"... Я отвечаю "гадина"... потому что хотел бы, чтобы ты пошел со мной, и может быть с той же газетой посидел на кухне, пока я буду готовить... молча, читая дурацкие новости и сплетни... даже не разговаривая... чтобы ты просто побыл рядом. И ты отвечаешь "не меняй мнения"... хотя это была простая обида... на твои слова... и на твое безразличие... в котором виноват я сам... И бесполезно что-то дальше говорить, потому что мы оба слышим только то, что хотим... И потому что я не прав больше, чем ты... и потому что ты вправе говорить все это, а меня не должно быть здесь вовсе... - Усталость прорвалась в голос, напитала губы своим ядом, зазвучала сипло в интонациях. - Я ехал сюда, чтобы сказать, что сделал самую грубую ошибку в отношении самого дорогого мне ребенка. Я ехал сюда, чтобы ощутить твою руку хотя бы через удар. Ехал, чтобы хоть на минуту ощутить твое тепло, а не лживую ласку безразличного холодного человека, знающего, чего он хочет и чего не хочет. Ты не хочешь меня в своей жизни... я не буду в нее больше вмешиваться. Спасибо... и прости... перед тобой я виноват в куда большей мере, чем перед кем-нибудь другим... - Осыпается пеплом сигарета, закрыты глаза, и веки тяжелы, и поднять их сейчас - непосильный труд. Он хотел бы заснуть, провалиться сквозь землю, умереть. Но ему нужно вставать и уходить. Нет разрешения остаться и нет сил на уход. Поэтому Дамиано сидит, не двигаясь, молча, и едва дыша приоткрытыми саднящими губами. И жалеет только о том, что его брат так и не оставил ему на память ни одной метки.

45

Абеле выслушал монолог брата не перебивая и не вставляя комментариев. То что он услышал, он ожидал услышать. Этот человек волею судьбы, бывший одним из немногих самых близких ему людей обладал совершенно перевернутым представлением о чувствах, жизненных ценностях и стоял на намой вершине утеса, воздвигнутого им самим, а иногда падал в пропасть, им самим же и сотворенную. Ни на каких промежутках не задерживался и был подобен кардиограмме прогрессирующего порока сердца.
Порок был во всем. В восприятии вещей, в поведении, в поступках, в отношениях с семьей и окружающими.
Этот порок культивировался им самим и он сам же отвергал все попытки, предпринятые когда-то старшим братом, чтобы сгладить его, Чтобы утес превратить в бескрайнюю зеленую весеннюю саванну, где можно бежать навстречу ветру, навстречу солнцу. А можно и в другую сторону, видя свою тень и мягко быть подгоняемым  теплым ветром. И если утес никогда не был Абеле подвластен, то пропасть никогда не причиняла Дамиано вреда, потому что Абеле подхватывал его в последний момент и избавлял от смертельно острых камней, раз и навсегда впивающихся в тело и превращающих его в изломанную никому не нужную куклу.
- Бедный ты маленький Йорик. Твой череп когда-нибудь будет пособием для молодых студентов. И это будет самая большая польза которую ты сможешь принести обществу. Ты пойми, я не говорю, я делаю. И привык поступать, а не сотрясать воздух. Нет смысла переделывать тебя, что-то внушать. Есть смысл сейчас один раз сказать тебе то, что я всегда знал, что чувствовал и что буду чувствовать. Я могу лишь помочь действием, словами – бесполезно. Да ты и сам это прекрасно знаешь. И уж если я не вышвырнул тебя из дома, то это значит, что от тебя я не отказываюсь. И уж если ем твою еду…
Абеле уже сидел за столом, налил себе третью порцию коньяка и попробовал блюдо, приготовленное братом, кашлянул, сморщился и запил еду минеральной водой:
- … кстати весьма хреновую. Мог бы и научиться готовить, раз уж желаешь приезжать сюда искать поддержки и моего прекрасного к тебе отношения. Хоть что-то ты умеешь делать хорошо, кроме качественного уничтожения живых существ?
Голос беззлобен, брови чуть сведены к переносице, тон спокоен, но безразличия нет. Перепалка, несвойственная для Абеле ему надоела и он уже забыл о ней.
Черт побери. Семью не выбирают. Что есть, то и будет.
- Десерт к примеру ты сможешь приготовить?
Абеле очень любил иногда съесть кусок яблочного пирога. Простого яблочного пирога с корицей. И почему его не умели готовить в этом доме? Может быть посещение того ресторанчика неподалеку от его офиса во многих случаях обуславливалось тем, что очень полная, можно сказать обширнейшая хозяйка кафе, по совместительству главный повар заведения умела так хорошо приготовить это незамысловатое блюдо. Да так, что Абеле каждый раз готов был влюбиться в ее поросшую жестким волосом бородавку на подбородке.
- Давай, приступай. Пробуй реабилитироваться. Я даже готов сохранить тебе жизнь, если не перепортишь зазря продукты. В кухонном шкафу и холодильнике есть все необходимое. Но если не сможешь, то сразу скажи и пойдем все же прогуляемся. Дышать здесь просто нечем.
Последняя фраза имела столько смыслов и значений сколько каждый человек мог бы в нее вложить.

46

Дамиано опустил голову, уткнувшись лицом в ладони. Щеки горели, а под нёбом было обморочно прохладно. Дергало судорожно мышцы на плечах и в основании шеи. И голос Абеле, как через туго натянутую мембрану - звучал звонко и слишком внятно. Снова горячо-холодно, снова омерзительное самоедство, перемешанное с диким восторгом от исчезновение холодного ужаса, отпустившего всего миг назад, на последних словах. Единственным человеком, которого Дамиано мог ненавидеть, был он сам. Кажется, отдышаться почти невозможно. И еще кажется, что разорвавшиеся струны острыми завитками щекочут изнутри, подрагивая от каждого движения.
Он - воспаленная плоть между взломанных створок.
Только, поднявшись со стула, он идет вовсе не к плите, или к холодильнику. Он подходит к Абеле. И, наклонившись, здоровой рукой обняв со спины за плечи, припадает губами к жесткому шелку волос, зажмурившись и все еще задыхаясь, придушенный, оглушенный животным страхом.
"Обнимет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет..." Слова считалки из детства, его личное гадание, вспоминающееся каждый раз, когда они на расстоянии вытянутой руки.
И пускай ризотто не так плохо, как говорит Абеле - он наверняка ел что-нибудь получше. И пускай он снова ничего не понимает в том, что происходит. Но именно в этот момент его переполняет покой, который можно было бы сравнить с космическим вакуумом - огромный, почти всеобъемлющий, и не скрашенный больше никакими чувствами.
- Может быть я и готовлю сладкое неплохо... но я не смогу сделать это одной рукой... при всем желании... Так что - пойдем, куда ты скажешь. - На самом деле он хотел сказать не это. И отстраниться - выше его сил, и это почти мучительно. Но он отпускает, выпрямляется, опустив ладонь на спинку стула и чувствуя расстояние между пальцами и тканью пиджака Абеле, как снова восстанавливающуюся пропасть.

47

Абеле пропустил внезапный порыв Дамиано. Замер с вилкой в руке, почувствовал губы на макушке да светлые волосы защекотали висок. Абеле аккуратно отложил вилку и похлопал по обнимающей рук. Успокоительное движение.
- Ну-ну… - слова, смысл которых нельзя расшифровать, многослойные, нижний слой усталость, в середине понимание, на самом верхнем – сочувствие и принятие жеста.
А потом одновременное восприятие слов и неловкости движений. Уже не от стеснения. Что-то иное. Абеле сначала повернул голову и поглядел на брата снизу вверх. Затем нахмурился, глянул на него внимательнее.
- Ты еще скажи, что я тебя зашиб утром.
Встал, бросил на стол салфетку, выпил воды и, поставив на стол стакан, окончательно забыл об ужине. Еще один внимательный взгляд.
- Снимай рубашку.
И чтобы Бруту не пришло в голову выкобениваться сам протянул руки и ловкими пальцами начал расстегивать то, что сам же и назвал рубашкой. А может быть эта тряпка и была ультраможной рубахой, но на взгляд Абеле – тряпка тряпкой.
Расстегнул пуговицы, Абеле стянул ткань с плеч, бросил на пол и развернул брата к себе спиной.
- Подними руки в стороны. Медленно. До уровня плеч. Немного задержи и вверх. Делай.

48

- Ох... - Блондин только выдыхает растерянно, когда Абеле принимается расстегивать мелкие пуговицы. - Мм... Его вправили вчера. И нет - не зашиб. Бывало хуже... - добавил зачем-то уже гораздо тише, расстегнув с пластиковым щелчком карабины на "люльке", позволив ремням соскользнуть с плеч еще до того, как старший брат сам сдернул с него безрукавку. Разворачивается, переступив неловко. Рука без поддержки бондажа ноет неприятно, но еще почти не болит. Возмущаются отекшие мышцы, когда он медленно и через силу поднимает руки.
Абеле не видит сейчас его лица, и прятать насущное нет необходимости - напряженная левая рука дрожит, по мышцам течет неприятная пульсирующая псевдо-боль, пробудившаяся от напряжения.
- Это был вывих... вчерашний... я хотел пощадить его немного, чтоб отошел быстрей. Не первый раз. - Продолжает зачем-то объяснять, словно оправдываясь. На ребрах цветут свежие синяки, не набравшие еще должной яркости. Скрашены темным и скупо-алым ссадины на внешней стороне правой руки, где не было бондажа и где приняла она на себя удары.
На уровне плеч - короткая пауза, и Дамиано на момент чувствует себя почти распятым, смутно улыбнувшись этой мысли. И оттуда - плавно и неспешно поднять руки над головой, прилагая все усилия, чтоб не заскулить от тянущей боли. Остается только кусать губы и преодолевать сопротивление травмированных мышц. От напряжения по позвоночнику идет волна дрожи, передергивает. Плечо вывихнуто не первый раз, и он - после первого-то раза - всегда знал, какие будут ощущения. И почти всегда был готов к ним. Всегда, но не на сто процентов.

49

Абеле быстро пробежался кончиками пальцев по левому плечу, придержал руку, чуть напрягшуюся и не слишком совко поднимающуюся вверх, надавил на нее немного, дав больше сопротивления и проверяя подвижность. Дамиано с успехом, хоть и не так быстро как обычно преодолел это сопротивление и поднял руки вверх. Теперь Абеле ощупывал оба плеча. Левое припухшее и горячее, правое абсолютно нормальное. Убрав руки и не касаясь тела оглядел ссадины и синяки, прислушался к дыханию брата и его словам. Дамиано делал небольшие паузы и выдыхал немного тяжелее. Значит болит, но все сделал без особых усилий. Значит, болит не настолько серьезно и повреждения насколько это возможно в его случае минимальны.
-  Синяки пройдут. Противоотечная мазь и покой тебе нужны. Неплохо было бы выспаться и принять обезболивающее. оставайся здесь на ночь. Твоя комната в полном порядке.
Хлопнул ладонью меж лопаток и велел:
- Одевайся. Прогуляемся. На мой взгляд ты отделался легко. Значит сильно не напортачил. Если копы не сядут на хвост в течение пары дней, то твои ушибы сойдут к минимуму и будет меньше подозрений, но…
Абеле улыбнулся в спину брату, улыбка вышла теплой и одобрительной, но Дамиано, стоявший к нему спиной не мог ее видеть.
- … но ты несмотря на твою бестолковость в своих делах научился не допускать ошибок. Поэтому, я надеюсь, что моя помощь тебе не потребуется, а если и потребуется, вместе мы справимся и я сумею тебя защитить.
Абеле вслушался в свою последнюю фразу. Да. Защитить. Как бы там ни было, а отказать в этом он не сможет, да и не захочет. Человек, чье тело исполосовано шрамами, чьи волосы сейчас неровно обрезаны, чьи порывы доводят его до белого каления был ЕГО брат. И никто не вправе поворачивать его жизнь в чью-то сторону без его на то согласия.
Никто.
Предавшись своим мыслям Абеле несколько выпал из реальности. Так и стоял, думая о своем.

Отредактировано Абеле Росетти (2009-03-19 16:01:08)

50

Дамиано тихо улыбнулся, прижмурившись, как обогретый солнцем кот. Опустил руки - легко и мягко, куда легче, чем поднимал только что. И отведя правую руку чуть назад, не оборачиваясь, ощупью нашел ладонь брата. Присогнул запястье, тронув пальцы изнутри - не стараясь взять за кисть, а просто цепляя слегка, как делал когда-то давно в детстве. Когда благодарил, или искал поддержки, или просто хотел прикосновения. Отпустил через каких-то пару секунд, присев на корточки и поднимая свою безрукавку вместе с бондажем. Оделся, устраивая левую руку в спасительной "люльке", расслабив плечо и получив от этого несоизмеримое удовольствие.
- Хорошо. - Он всегда готов был подчиняться брату беспрекословно и не задумываясь, позволял владеть своим временем и свободой, чтобы, выйдя за пределы отчего дома, начать вновь бузить и "сходить с ума" с друзьями; чтобы, вновь получив наганяй, снова подчиняться. - Скорее именно то, что напортачил, и собьет их с толку. Они привыкли к тому, что я не оставляю следов. А в квартире бардак... Впрочем, алиби у меня нет. А Padrone приехал на чертовом "Астоне". Если машину хоть кто-то видел, или наблюдал, как мы поднимались наверх - заказчик будет точно под подозрением... Не знаю. Я первый раз так лопухнулся... да не по своей вине... Черт его знает, чем это кончится - даже думать об этом не хочу. - Он все еще не сходил с места, глядя перед собой задумчиво и чуть приторможено. - Там нет ни моих отпечатков, ни волос, ни крови, ни кожи. На браслетах были царапины - я их отдал Пабло, он сделает новые... Пистолет тоже у него... - Блондин пожал плечами, и продолжил без перехода. - Я скучал по тебе. - Голос потеплел только к концу фразы. И раз уж Дамиано сам говорил об этом - не было в этих словах лести, там вообще не было ничего кроме правды. - Идем?..
Мало было в его жизни людей, которым бы он позволил стоять за своей спиной.

51

Абеле не противился, когда его руку перехватили и сжали ненадолго, просто не отнял ее, позволил сжать пальцы, потом убрал и полез в карман за сигарой. Раскуривал ее, ждал,  когда брат снова оденется и все так же обращался к его спине.
- Что пистолет и браслеты отдал это хорошо. Избавься от всех шмоток, что были на тебе. От всех. Ты понимаешь? - что-то прикинул в уме. - Когда ты был там, крови не осталось? Царапин? Борьба была, как я понимаю по состоянию твоего плеча. Если оцарапали, то кровь и частички кожи могли попасть под ногти. Это уже плохо. Так что, если эксперты уже сделали анализ, то ты точно лопухнулся.
Абеле оглядывал тело брата внимательно. Явных повреждений кожи не увидел, так что можно было надеяться, что пронесет.
- По поводу машины. Тут сложнее. Но это всего лишь козырь против того, кто с тобой был, а не против тебя. Насчет свидетелей. Дело происходило ночью, в сумерки или днем?
Оглядев уже одевшегося брата, Абеле вздохнул. Идти с таким чучелом по улицам, когда он сам одет в дорогой костюм, было бы явным диссонансом.
- Подожди, я переоденусь.
Так с сигарой в руках и ушел в свою комнату.
Снял там костюм, переоделся в джинсы, белую рубашку сменил на черную, переложил в карман джинсов зажигалку, сотовый и бумажник, пальцами провел по шевелюре, приглаживая волосы и спустился в холл. В джинсах и черной рубахе Абеле выглядел чуть моложе и не так строго, как обычно. Глаз жмурился от сигарного дыма, лицо разгладилось, складка меж бровей, ставшая обычной в последнее время исчезла. Прогулка и кафе. Брат рядом. Иллюзия покоя и безмятежности. Ее искусственно создали ба, но расставаться с ней не было желания.
- Пойдем.
Выйти из поместья неторопливо шагать по тенистым тротуарам, смотреть на длинные тени, которые нарисовало вечернее закатное солнце, бросить недокуренную сигару в урну и мимолетно осознать, что шагают в ногу, мерно, неторопливо и молча.
- Ты знаешь, я не часто гуляю вот так, как сейчас.
Полуоборот головы и взгляд на профиль Дамиано.

52

- У меня ссадина на затылке. Но был капюшон. Крови и волос я не оставил. Как и кожи. Полностью закрыт. Максимум - это соскоб кожи именно с браслетов. Но их уже нет. А с плечом - даже если придерутся - ничего не смогут доказать. Я не настолько самонадеян... Все таки. Возможно, волокна ткани, но одежда, в которой я был - она уже в топке трижды прогорела. - Дамиано пожал плечами, разворачиваясь и отойдя к столу. Взял сигарету, закурил, присев на край стола. - Ночь. Уже ближе к полуночи, я думаю. А что до того, с кем я был - я не уверен. Я не знаю о намерениях этого человека вообще ничего. С равной уверенностью я ставил бы на то, что он может меня защищать, и может сдать для собственной безопасности. - Блондин качнул головой. - Я вообще не знаю, что у него в голове и что он будет с этим делать. С ним я ни в чем не уверен. Его престиж и мой - это две разные вещи. И я в данной ситуации могу просто оказаться разменной картой... - Дами кивнул, когда Абеле попросил подождать, докурил, пока брат переодевался, и ждал его уже в холле, со всем, что считал необходимым для прогулки. Мобильник, кошелек, сигареты с зажигалкой. Комфортный минимум.
Шел рядом молча, и теперь это молчание не было напрягающим. Для него, во всяком случае. Буря успокоилась, и ил медленно оседал на дно, чтобы, возможно, пролежать там еще какое-то время - до момента, пока очередной шторм его не поднимет на поверхность. Смотрел себе под ноги, опустив голову и улыбаясь, изредка вынимая ладонь правой руки из кармана джинсов, чтоб заправить за ухо лезущую в глаза челку.
- Я вообще так не гуляю... - Отозвался тихо, на мгновение оторвав взгляд от свето-теней на асфальте, заглянув Абеле в лицо. В ответ. Как оказалось. Тихо, бархатно рассмеялся, тряхнув головой и снова смахивая пряди с лица. - Жалко что так редко... - Не закончив фразы, повел неопределенно плечами, надеясь только, что его можно понять и так.

53

Хоть и странный выпал повод, но вечерняя неторопливая прогулка по улицам городка дело приятное.
- Надеюсь, с тобой все будет в порядке.
По узким улочкам торопливо и не торопясь, шли люди. Кто-то спешил, кто-то вот так же как они просто гулял. Солнце скрылось и городок нарядился в сумерки. Витринные окна ресторанов зажглись мягким светом, за уютными столиками в них сидели люди, слушали музыку, разговаривали, лениво потягивали пиво и коктейли. Кто-то предпочел террасу после жаркого дня, кто-то предпочел уютный столик внутри.
В маленький ресторанчик, хотя ресторанчиком его можно было назвать с большой натяжкой, приходили те, кто не любил шумных баров, те, кто ценили вкусную простую еду, старательно приготовленную по традиционным итальянским рецептам. Кто-то ужинал с семьей, кто-то в одиночку заскочил выпить кофе и почитать газету, кто-то ждал, кто-то улыбался и расцветал радостью при виде долгожданного друга и подруги.
Здесь не было проституток, не было бильярда, музыкального автомата, живого оркестра. Абеле любил тишину, но очень любил мягкие голоса тихо разговаривающих друг с другом людей. Это создавало иллюзию уюта, покоя и счастья. Этого не хватало в доме, в котором он жил.
- Ты никогда не думал завязать и сменить деятельность? Зачем ты тратишь жизнь на это?
Не озвучивая словами, Абеле выразился так, что Дамиано его понял. Речь шла о том, что родной, шагающий рядом брат, сейчас улыбнувшийся ему стеснительной улыбкой, был не каким-нибудь неформалом-шалопаем, чье детство затянулось. Этот молодой красивый парень, шедший рядом с ним был хладнокровным убийцей и почему-то получал удовольствие от своей так называемой работы.
И с каждым эпизодом, с каждой каплей чужой пролитой крови отдалялся от Абеле и постепенно становился чужим человеком.
- Мне все сложнее отыскать нить, когда-то так крепко нас связывающую, - Абеле вспомнил день во всех подробностях. Утром лицо брата, гнев, неприятие факта появления его в доме, днем старательное желание забыть, что происходит сейчас в поместье и кто там находится, вечером резанувшие слух слова Дамиано. Почему брат так упорно заблуждается и цепляется за свое заблуждение, думая, что он привязан к Абеле. Ведь на самом деле все совсем наоборот. – Скоро я перестану держать нить, потом перестану пытаться удерживать ее, а после отпущу и не знаю, буду ли сожалеть об этом. Мы с тобой сейчас шагаем вместе по этой тихой улочке, на самом же деле мы идем  в противоположные стороны.
Он уже достигли дверей кафе, Абеле прервал сам себя на полуслове и вошел внутрь. Столик за которым он привык сидеть, оказался незанятым, официантка подошла сразу и вопросительно взглянула, понимая что заказ будет несколько иным.
- Яблочный пирог, кофе и бокал белого вина, -  кивнул на своего спутника. -  Ему тоже самое.

54

Дамиано ответил не сразу. Взгляд постепенно вновь отяжелел, стал задумчивым и словно устремленным внутрь себя. С одной стороны Абеле задал очень правильные вопросы. С другой стороны он не мог понять, как преподнести информацию так, чтобы не пришлось рассказывать все, чтобы брат понял хотя бы часть, чтобы этот вопрос ответом был исчерпан. Ему не хотелось разговаривать на эту конкретную тему. И, пожалуй, у него уже не было выбора.
Вино. Он терпеть не мог алкоголь. Он быстро пьянел. Он не любил жгуче-холодный привкус на языке. Он не любил ощущение прокатывающегося по горлу вниз горячего шарика. Алкоголь был тем, чего он не понимал. Как другие не понимали, почему ему нравится смерть, так он не понимал, как можно пить эту кислую, или пахнущую спиртом дрянь - прозрачную, или подкрашенную каким-то цветом.
- Я не могу быть уверен, что ты поймешь меня правильно. Я не могу быть уверен, что ты вообще поймешь... - Он заговорил, смахивая с лица волосы и по привычке глядя на кисть собственной руки - только когда отошла официантка. И голос звучал тихо и задумчиво. Вряд ли кто-то мог его услышать, даже если бы напрягал слух. Это было только для Абеле, и Дамиано хорошо контролировал внятность собственной речи и громкость ее. - Сменить деятельность?.. На что? Если нет ничего, что я делал бы лучше. Ничего, что я еще хотел бы делать, чем хотел бы заниматься. Да я и не смогу - у меня не хватит опыта. Мм... - Он чуть нахмурился, стараясь построить фразу так, чтобы она была хотя бы чуть-чуть понятна. - Как объяснить аборигену, который с рождения ел червей, и считал, что это вкусно - что это омерзительно и не съедобно?.. Я не смогу объяснить тебе, что в этом для меня. И, боюсь, что на данном этапе я уже просто не смогу уйти, сменить поле деятельности, потому что с моего места уходят только вперед ногами, в букетах белых лилий. - Блондин закусил губу, качнув головой. Достал сигарету. Закурил. - Я не знаю, что тебе ответить. Не знаю.

55

- Значит, скоро мы с тобой окончательно разойдемся. Тебя в принципе привлекает твоя возможность убить человека и распорядиться его телом. И не важно, кто это будет.
Абеле выслушал брата.
Раздражаться на нег не было смысла. Он не впервые задавал подобные вопросы. И если на протяжении многих лет сначала от ребенка, потом от юноши, а потом от взрослого мужчины получаешь один и тот же ответ, значит нет смысла продолжать надеяться. Дамиано привлекала не смерть, а убийство и вид мертвого тела, растерзанного им самим.
Заказ принесли и Абеле отпил вина, затем принялся за пирог и кофе, время от времени задумчиво глядел на брата.
- Опиши мне что бы сделал со мной. Как убил бы меня и что после сделал с моим трупом? Не с чьим-то чужим, а  с моим. Представь мое лицо, когда я умираю, мое тело, когда я уже мертв и ничего и никогда не смогу тебе сказать и представь как ты избавляешься от своего бывшего брата. Ведь я буду просто телом. И я могу быть человеком, которого тебе закажут. Ты исполняешь приказы, должен будешь исполнить и этот.
Абеле отложил столовые приборы, вытер губы салфеткой и выпил еще вина. Теперь он не отпускал взглядом брата и не давал возможности отвертеться от ответа.

56

Дамиано, не притронувшийся даже к принесенному угощению, и только докуривший свою сигарету, поднял голову, глядя на него пораженно и достаточно напряженно - это напряжение угадывалось даже в позе. Даже в том, как опустилась на стол рука, и дрогнули пальцы, соприкоснувшись с фактурной скатертью.
- Ты с ума сошел? - Внезапно сипло поинтересовался блондин, в упор глядя на брата. - Обалдел?.. - Голос оборвался на вдохе и блондин откинулся на спинку стула, все еще не отводя глаз, не веря в то, что услышал только что.
"Да как у тебя шурупы повернулись..."
И задело больше даже не то, что - да, действительно могут окончательно расстаться. И ведь могут же. Дамиано знал это, как никто другой. Поразило то, что Абеле допускал саму даже мысль о том, что он может убить.
Блондин знал, как и при каких обстоятельствах мог бы убить. Поэтому Анжело был далеко. Но Анжело претендовал на эту смерть. А Абеле не понимал, скорее всего, о чем говорит. В отличие от своего племянника, даже близко не знал, о чем речь. Не видел этого. Не имел к этому никакого отношения, и слава Иисусу. Он не знал даже половины всего, не смотря на то, что Дамиано никогда не скрывал деталей. Но он не видел смысла в том, чтобы рассказывать все. Это было им не нужно. И делать это он не хотел и не стал бы.
Как и убивать брата, даже если бы это был заказ.
Скорее он застрелился бы сам.

57

- Что такое? - мягким, ласковым голосом, с улыбкой, но только на устах, глаза не улыбаются и не отпускают взглядом. - Чему ты удивляешься? Тому, что наблюдая с пеленок твое безумие и жестокость, видя как оно расцветает, набирает силу не заразиться им?
Абеле вложил в руку брата бокал с вином.
- Моя смерть будет венцом твоей карьеры. Высший пилотаж убить того, кто подавляет. Ты будешь свободен. Абсолютная, ничем не замутненная свобода. Повод оправдать свое безумие. Повод культивировать его , холить и лелеять.
Абеле развалился на мягком сиденье и насмешливо и холодно глянул.
- Как полагаешь, мне приходило когда-нибудь в голову убить тебя?

58

- Ты или идиот, Абеле, или им прикидываешься. - Взгляд блондина ожесточился. Напряглись плечи. Он мягко, кончиками пальцев упираясь в ножку бокала, сдвинул его чуть от себя. - Высший пилотаж? Да если бы я действительно хотел быть свободен, действительно хотел тебя убить - ты был бы мертв уже. Или я бы просто не приезжал. Но я же зачем-то приезжаю, напортачив, надурив, разлив реки говна и крови... Приезжаю к тебе. Чтоб от тебя услышать что? Вопрос о том, как я буду тебя убивать и что я с тобой сделаю. - Дамиано сощурился, поджав губы и хмурясь. - Иди к черту с подобными заявками. - Осыпается в пепельницу жирный столбик пепла с сигареты. Дамиано невовремя вспоминает о ней и делает короткую глубокую затяжку. Выпускает дым сквозь сведенные зубы. - Я не намерен "полагать" что-то. Если бы ты хотел - убил бы. Если не убил - сдерживаешься или не хочешь. Закроем тему. Здесь я - мрак Господень. А тебе положено быть холеным хладнокровным старшим братом. Адвокатом. Мужем. Кем угодно, но не человеком, разговаривающим об убийстве. - Краткая вспышка злости выплеснулась на окурок, который был немилосердно раздавлен в пепельнице. Дамиано прерывисто выдохнул и отвернулся.

59

- Мне положено быть тем, кем я захочу быть, - Абеле усмехнулся на вспышку брата. - А приезжаешь ты сюда из чистого эгоизма. Именно каждый раз, когда напортачишь. ты ведь тем и щзанимаешься всю жизнь, что медленно, но верно убиваешь меня. По частям. Каждый твой приезд, каждое появление, каждый эпизод и скандал с тобою связанный это кусочек моей жизни.  И то, что ты хочешь меня видеть или соскучился - слабое оправдание.
- Пей вино. Я знаю, что ты его не любишь. Пей его и ощути вкус. Тот, который тебе неприятен. Это будет вкусом моей встречи с тобой. Возможно, сможешь понять насколько тяжело заставлять себя принимать то, что тебе не хочется, окунаться во вкус, который претит.
Абеле достал обычные сигареты , выбил одну и закурил.
- А мне претит то, чем ты занимаешься.
Каждый раз, когда Дамиано уходил, Абеле казался последним. Он давно приучал себя к мысли, что когда-нибудь придет известие о смерти Дамиано, а может быть он просто исчезнет и тщетными будут все попытки его разыскать.
Он давно приучил себя к мысли, что это может случиться и давно, но тщетно приучал себя к тому, что нужно будет отдать Дамиано кому-то, кто вправе распорядиться любой человеческой жизнью. Если расставить все свечи, которые он зажигал в церкви во спасение заблудшей души, то они заняли бы площадь этого маленького городка и осветили бы город не хуже, чем солнце.
Хорошо, когда есть то, в чем душа запрещает сомневаться.

60

Дамиано закрыл глаза - медленно, плавно, на выдохе приоткрыв губы. По позвоночнику прошла еле ощутимая, едва заметная дрожь. Конвульсивная. Дернуло мышцы на шее. Отпустило. Пальцы вздрагивали и он самыми кончиками уперся в стол, чтоб это было не так заметно. По коже бегали мурашки - от затылка, поднимая короткие волоски, по спине, захватывая плечи, до самой поясницы, растворившись там, чтобы снова прошибить сверху вниз колючими искрами. И внутри был пустой космический вакуум...
По большому счету все то, что он думал сейчас озвучить, не имело большого смысла с точки зрения того же Абеле, насколько Дамиано понял его последние слова.
- За твоей спиной сейчас алые твари рвут мясо. И пляшут тени, постоянно двигаются, вьются, как ленты. И в зеркалах порой отражаются совершенно не волшебные зрелища. И каждый раз, когда я закрываю глаза, я думаю - действительно ли реален ты, и все, что меня окружает. И каждый раз, возвращаюсь к выбору - воспринимать это, как реальность, или как очередную галлюцинацию, или чем бы оно не было. В моем мире сегодня, вчера и завтра - это один сплошной клубок. И мне порой проще считать происходящее выдумкой, плодом моего собственного воображения. В моем мире живет то, чего ты никогда не видел, чего ты никогда не примешь, и чего никогда не поймешь. Да, Абеле, я ужасно эгоистичен, я уродую твою жизнь, я уничтожаю себя, и так далее и тому подобное. Мы уже не раз поднимали эту тему. Тебе претит? Так скажи мне остановится. Я остановлюсь. Но ты сможешь удержать меня? Ты сможешь дать мне другую цель? Другую жизнь? Другие чувства и ощущения? Ты хочешь, чтобы я исправился и был рядом, чтобы я больше не калечил ни себя, ни тебя, ни других. А ты знаешь, как объяснить мне это - как мне жить ТАК? Ты сможешь объяснить мне это так, чтобы я понял? Ты сможешь принять меня? С тем, чего ты не видишь, с тем, во что не поверишь, с тем, чего не поймешь никогда? С моим характером, с моим эгоизмом, моими заскоками и нервными срывами. - Блондин улыбнулся - солнечно, непринужденно. Обнял пальцами ножку бокала, слепо, ощупью изучая стекло. - Ты хочешь меня подле себя? Каждый день? Месяцы? Годы? Ты хочешь, чтобы я женился и сделал детей - таких же ущербных, как я сам? Или может быть надеешься, что природа сжалится над ними? Ты хочешь сломанный механизм. И ты только представляешь, что знаешь, насколько он сломан. Потому что - насколько он сломан в действительности не знаю даже я. Ты, - Дамиано открыл глаза, упираясь контрастно напряженным взглядом Абеле в лицо, - Ты сможешь удержать меня? Тебе хватит сил? Я думаю, нет. И еще я думаю, что вскоре ты правда захочешь меня убить. И еще я думаю, что если я захочу умереть - я приду за этим к тебе. И искалечу тебя окончательно. Вот. Как. Я. Тебя. Убью.


Вы здесь » Сицилийская мафия » Закрытые » Багерия, поместье Росетти, день четверга, 10 июля 2008