Сицилийская мафия

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Сицилийская мафия » Закрытые » Багерия, поместье Росетти, день четверга, 10 июля 2008


Багерия, поместье Росетти, день четверга, 10 июля 2008

Сообщений 1 страница 30 из 72

1

http://s45.radikal.ru/i110/0902/1e/08a465cce8a8.jpg

2

Крайне редко он бывал дома, даже не смотря на то, что всегда имел возможность туда приехать. Как правило, желание подобного называлось у него "странным" и приходило всегда внезапно и как-то накатом. Если он успевал сесть на мотоцикл или в машину, и отъехать от Палермо - он не менял направления, даже если внезапно этот накат уходил, как прибойная волна оставляет берег. Но передумывал Дамиано куда как чаще, даже не утруждая себя попытками поймать такси, если его личный транспорт был вне зоны досягаемости.
А вот сегодня - накрыло, так накрыло. Мало того, что стоило бы заглянуть к "семейному" врачу. У него на руках было оружие, из которого был застрелен полицейский; и браслеты, на которых сто процентов остались отпечатки следователя. А это означало, что стоит съездить к Пабло и свистнуть у него новые катары. А то и взять запасные лезвия. Изобретательный оружейник часто радовал его новыми находками, однако даже не он был тем человеком, ради которого блондин решил в половину шестого утра рвануть в отчий дом. Впрочем, отец тоже был не тем.
Он задержался еще на сорок минут в круглосуточном кафе, уже в Багерии, позавтракав и выпив кофе, чтоб хоть как-то спасти спящую родню от своего раннего нашествия и дать время хотя бы части персонала, следящего за виллой, проснуться.
Возле поместья он был едва ли в десять минут восьмого, просигналив охране на воротах всего один раз, чтобы парень в костюме и при галстуке, сонный, как сова в ярком луче света, вышел из боковой дверки, уточнить, кто водитель незнакомого автомобиля. Опознав прибывшего, охранник с тяжким вздохом пошел открывать ворота.
Еще порядка десяти минут понадобилось, чтобы уточнить, где нынче жона старшего брата, и есть ли сам Абеле дома. А дальше терпение (и так не особо терпеливого) сицилийца сдало окончательно. Пошатавшись по коридору у спальни старшего брата, Дамиано нахально, без стука, в своей исключительной манере, приоткрыл двери и заглянул внутрь.

3

Утреннюю тишину спальни нарушает только пенье проснувшихся птиц.  Прохладный сумрак, созданный небрежно задернутыми шторами, лениво колышущаяся вуаль, первый луч солнца, заглянувший в спальню, осветивший сонный покой, встряхнувший его от дремы. Предметы в комнате проснулись, заиграли красками, заблестели гранями и только человек на кровати спокойно спит, бережно укрытый завесой сна от суеты действительности, погруженный в глубокий покой, нежимый образами подсознания.
Солнечный луч , устроившийся правильным квадратом на ковре  неслышно ползет к кровати, удлиняется, меняет форму, ломается и солнечной змеей перебирается на кровать, чтобы потрогать лицо спящего, очертить безупречные линии покоя, невидимыми пальцами приласкать щеку, потрогать глаза и остановиться здесь. Сну пора уступить, солнце зовет открыть глаза, греет и ласкает. Рука спящего поднимается и кисть с длинными пальцами закрывает лицо. Абеле спит. Ровное дыхание не меняет ритмичности. Луч солнца неслышно вздохнув медленно сползает с лица и отправляется на стену, разрастается, теряет четкие свои геометрические формы – случайное облачко, набежавшее на солнце гасит свет. Абеле спит, не слыша звуков дома, пенья птиц и не чувствуя сошедшей с лица солнечной теплоты.

Отредактировано Абеле Росетти (2009-03-03 09:34:16)

4

Изначально в его планах было с разбегу приземлиться на кровати, разбудить и растормошить, и вообще всячески позлить с утра пораньше, получив массу удовольствия от того, как Абеле реагирует на подобные действия. Это было из глубокого детства. Как и то, в какую сторону изменились планы.
Прислонившись виском к косяку двери, Дамиано какое-то время разглядывал спящего брата с этой точки. Потом присел на пол, разуваясь, отставив обувь вбок, не далеко от входа, чтоб не мешала. И проскользнул бесшумно в комнату, осторожно подойдя к кровати и опустившись на корточки, кончиками пальцев касаясь воздушных простыней и рассматривая разгладившееся во сне лицо и ладонь, закрывающую глаза.
В спящих было что-то священно-неприкосновенное, хрупкое и невероятно теплое, как трепещущий на ветру огонек свечи. Чуть сильней дуновение и пламя погаснет. И еще некоторых людей сон наделял красотой, которая растворялась, стоило раствориться сну.
Блондин беззвучно вздохнул, сев прямо на пол, боком к кровати и опустив голову на постель, прислоняясь к самому краю. В этом он и Анжи были похожи - наверное из-за этого он не мог запретить ему приходить в его комнату в любое время. Потому что сам знал, как это - сидеть вот так рядом со спящим, очень важным в его жизни человеком, и быть преисполненным ощущения того, что оберегаешь чужой сон. Дамиано прикрыл глаза, чуть заметно улыбнувшись. Насколько соскучился, можно осознать, впервые увидев после долгого перерыва во встречах. И он соскучился.
Развернувшись нехотя, парень прислонился к кровати спиной, обняв согнутые колени здоровой рукой и опустив на нее голову. Боялся разбудить взглядом. И не рискнул дальше разглядывать Абеле. Слишком велик был соблазн устроится у спящего брата под боком, как делал когда-то в детстве, и спать. Боялся разбудить...
Дрема пробралась за опущенные веки, расслабила мышцы на плечах и шее. Выровняла дыхание. У него есть время, чтобы подождать. Теперь уже есть.

5

Абеле проснулся как всегда – открыв глаза и сразу вынырнув из сонного плена. Забылись образы, ушли видения. Солнце затопило комнату. Ровное дыхание нарушилось, он шевельнулся, взгляд еще рассеянный со сна наткнулся на сидевшего у кровати Дамиано. Абеле приподнялся на локте, на лицо набежала тень, меж бровей появилась складка.
- Здравствуй. - Откинув простынь, спустил ноги на пол и сел на кровати, еще раз пристально глянул на явившегося внезапно брата. Тот никогда не появлялся без шлейфа проблем. Нарушал привычную, хорошо устроенную жизнь, вносил неразбериху.
Такие явления Абеле давно привык контролировать и не мешать течению своей жизни. Да, он привык к внезапным появлениям и исчезновениям и оставлял для них особую нишу в своей жизни. Нишу, которая не могла ему помешать. Это была часть его семьи. Часть, которую трудно изменить, нет желания выбросить, нет желания приблизить, но никто не посмел бы покуситься на эту нишу. Эта часть – его собственность. Свою собственность Абеле не привык кому-то отдавать.
Как был в одних трусах подошел к столику, налил себе воды в стакан, неторопливо выпил, стоя спиной к Дамиано, провел ладонью по лицу, сгоняя остатки сна, взял часы, лежавшие на столике, увидел привычное время подъема и пошел в ванну, обернувшись и бросив на ходу.
- Иди скажи завтрак подавать. Потом поговорим.
Дверь в ванную закрылась, вскоре послышался шум воды.

6

Дамиано вздрогнул от первого же достаточно четкого звука - голоса Абеле. "Здрассьте..." - пронеслось в мыслях. Его как ведром холодной воды окатило. Поморщившись, блондин потер ладонью лицо, поднимая голову. Плечо затекло. Оглянувшись, запрокинул голову на постель, провожая брата мутным еще слегка ото сна взглядом. Вот тебе и два года не виделись. Сицилиец посмурнел. Ему сто процентов открутят голову, да еще и в зубы пару раз с плеча задвинут. Поднявшись с тяжким вздохом, он прошел к двери, сунув ноги в кроссовки и не потрудившись завязать шнурки.
Сегодня он здесь явно лишний. Недовольство Абеле за милю прет и тучей над головой болтается. Впрочем...
Взъерошив сбившуюся челку, Дами, прыгая по ступенькам через одну, влетел в кухню, привычно налетев на угол стола и шипя, попросил накрыть завтрак на одного, и ему лично - кофе с молоком. Поднялся обратно в спальню, на одной из ступеней наклонившись и заправив шнурки в обувь. И, как ужаленная в задницу рысь, обуреваемый двойственными чувствами - смутной веселостью и недовольством, принялся расхаживать по комнате, приземлившись в конечном итоге на подоконнике окна и закурив, то и дело косясь на двери ванной.

7

Горячая вода… Подставить струям лицо, изласкаться ею, смыть ворох мыслей, очистить не только тело, но и часть сознания.
Два года его не было. Два спокойных года. Без истерик, без нервных мелькающих движений, улыбочек-оскалов. Два пустых, хороших спокойных года. Абеле его не отпускал тогда. Он никогда его не отпускал. Дамиано сбегал, но возвращался. Устраивал показательные выступления, был укрощаем и ластился, как кот.
Сейчас там в комнате, в доме, в его жизни происходит привычное наполнение.
Нужно уметь хорошо воспринимать и чувствовать.
Пряный, свежий запах геля, шелковистые после шампуня волосы, все смыто и кожа горячая.
Сосредоточенно глядя в зеркало, Абеле брился, слышал приглушенный звук шагов в комнате, но не отвлекался от своего занятия. Сполоснув лицо водой и промокнув полотенцем, вытряхнул на ладонь привычный лосьон после бритья, провел по щекам, стер остатки с пальцев и причесал волосы, накинул халат.
Вышел в комнату свежий, собранный, спокойный и неторопливый. Жизнь идет так, как ее поворачивает хозяин. Абеле был хозяином.
Дамиано на подоконнике воспринимался уже как часть обстановки. Атмосфера. Грань жизни. Глянув на все еще пустой стол, Абеле подошел к кровати, застегнул браслет часов на руке, взял сигару, неторопливо откусил щипчиками кончик, с удовольствием раскурил и подошел к окну.
- Здравствуй брат, - наклонился, чтобы поцеловать в висок, мимолетно прижать к себе, позволить себе ощутить запах волос Дами и тут же отпустить.
В комнату вошла горничная, на подносе завтрак и свежие газеты. Проворно все расставила и отправилась убирать постель.
Абеле сел за стол, жестом пригласил Дамиано, налил себе кофе и развернул газету.
- Слушаю тебя.

Отредактировано Абеле Росетти (2009-02-26 16:33:21)

8

За то время, пока Абеле был в ванной, Дамиано успел построить едва ли не три или четыре варианта ведения разговора. Но, черт возьми, тот ухитрился все равно сбить его с толку. И когда краткие объятья обозначают все же, что его вроде бы ради видеть, и губы касаются невесомо виска, блондин теряется настолько, что из головы все просто напросто выветривается. И в потускневших глазах снова зарождается улыбка, находя отзыв на губах.
- Здравствуй. - Это почти шепот, но Дами знает, что Абеле его слышит. Отследив перемещение брата к столу, парень подпирает затылком раму окна и склонив голову к плечу просто смотрит какое-то время, внутренне тая и греясь в этой комнате, полной родного запаха. - Мм... Я здесь по большей части из-за того, что хотел тебя увидеть. А потом все остальное. - Он всегда предельно искренен. У него нет ничего, что имело бы смысл скрывать от старшего брата.
Спустившись с подоконника, Дамиано раздавил свою сигарету в пепельнице, чтоб не мешать запах сигаретного табака с крепким специфическим запахом сигары. Сел на стул привычно - подогнув под себя ногу и локтем упираясь в стол, насыпая в свою чашку сахар и наливая молока. Лениво и вдумчиво размешивает, снова собирая мысли в кучу и формируя в связную речь.
- Нн... Я, наверное, начну совсем издалека... С краткого вступления. - Еще пауза, пока он думает, стоит ли излагать информацию, или нет. - Иззи меня нашла. Может быть дней пять назад. И, чувствую, я у нее буду основным развлечением до конца лета. - Блондин опускает голову, кончиками пальцев касаясь края чашки. Один вариант из двух...

9

- Замечательно.
Абеле читал первую полосу газеты, рассеянно пил кофе, иногда вскидывал глаза на собеседника. Не кивал, не комментировал. Плечи шевельнулись, так Абеле выразил неодобрение манере брата сидеть за столом. Прежде, он сколько мог поправлял его, потом перестал и привык не обращать внимания. Личные проблемы младшего давно уже стали только его проблемами, Дамиано должен был уже давно научиться контролировать свою жизнь. Но не умел. Не желал. Не считал нужным. Но приезжал. И не разу не было спокойной обычной семейной встречи.
Губы Абеле скривились в ироничной улыбке, через пару секунд улыбка пропала. Глоток кофе, клуб сигарного дыма, серые глаза, сквозь дымную завесу, взгляд внимательный и спокойный, - Мне нет дела.
В доме никого не было. Семья Абеле уехала отдыхать во Францию. Этот факт порадовал именно сейчас. Посещение братом родного дома могло привести к любым результатам.
- Что-нибудь еще?

10

- Мне может понадобиться твоя помощь, как адвоката. Я не уверен, что что-то основательное ищейки найдут - там все вполне просто и банально... Но если что - мне хотелось бы, чтобы именно ты защищал меня в суде... Я могу рассчитывать на подобное, или мне катиться с этой просьбой?.. - Дамиано кончиками пальцев поглаживал бока чашки и глядел задумчиво в свой кофе.
Манера общения Абеле сбивала его с толку. Как перебои в температуре воды - то теплым обдаст, то холодом окатит. Он бы отдал что угодно за то, чтобы эти отношения, и манера общения - чтобы они были ровными и гладкими. Для Дами было несколько сложно перышком болтаться на внезапных сменах настроения старшего брата, и каждый раз приходилось снова привыкать. Но была и еще деталь. Он никак не мог предугадать Абеле. Не мог предупредить его действия, порывы. Каждый раз, общаясь с братом, сицилиец словно валился в водоворот, или вихрь, который не мог контролировать, которым не мог управлять. С одной стороны это раздражало, с другой покоряло. Но ни в каком из вариантов не оставляло безразличным или удовлетворенным.

11

Если брат приехал и обратился за помощью, значит он где-то наследил. Иначе не посмел бы тревожить. Это и было той гранатой, которую младший Росетти скрывал в рукаве. Отвлеченные упоминания Иззи, уверения в том, что он скучал, улыбки и все прочее не стоило ничего. Дамиано не умел ценить чувства. Никогда. Ни отец, ни сам Абеле в свое время так и не смогли сделать из клубка эмоций, роящихся в душе Дамиано что-то очень качественное, цельное, прекрасное. Да и не особо старались. Их семья всегда была эфемерной видимостью близких отношений, щедро приправленных обманом, скрытой ненавистью и показной нежностью. С головы. Все идет с головы. С того случая, когда младший попал в расставленные родным и близким человеком сети.
Эгоизм принес выгоду. Высокая ставка оправдалась, а семья полетела к черту.
Дамиано никогда с ним не делился планами. Никогда ни о чем не рассказывал, просто ставил перед свершившимся фактом. Бравировал.
Что на этот раз. Что в его гнилой голове произошло, что перемкнуло? Кого он разозлил настолько сильно, что прибежал за помощью.
Абеле отложил газету и потушил сигару. Великолепный вкус кубинской сигары превратился в кислую дрянь, а дорогое кофе в дешевую пережженную горечь. Первые сигналы дерьма. Скоро им провоняет весь дом.
Теперь Абеле смотрел внимательно, на самом дне глаз затаилась усталость, уголки губ чуть опустились, рот образовал жесткую складку, обозначил высокие четкие скулы. Дерьма он не хотел. Несмотря ни на что он желал привыкнуть к размеренной устроенной жизни, исключить из нее любые потрясения и купировать зарождающиеся.
Почему сейчас брат похож на перевернутую недочитанную страницу?
- Подробности. Сейчас забудь, что я твой брат.
Салфетка белым смятым комочком летит на блюдце, с пальцев не стереть невидимую, но хорошо осязаемую грязь. Абеле сдерживает зарождающееся в груди бешенство, сворачивает ему шею и, выдохнув, откидывается на пинку стула.
- Как ты наследил?

12

- По сути они ничего не найдут, даже если будут копать глубоко, или делать обыск. - Дамиано тоже откинулся на спинку стула, делая глоток из своей чашки. Слетела с губ улыбка, отяжелел взгляд, устремленный куда-то мимо стола. - Клиент заказал свою жену. И доставить ему кисти рук и голову. Рим. Труп где-то на дне Тибра, если благодаря счастливой случайности его не найдут. Голова и руки уже сожжены. Оружия я не использовал, отпечатков не оставил. Меня видела консьержка в парадном, но опознать ей меня будет довольно трудно - ни цвета волос, ни глаз, ни конкретных примет я на виду не оставил. В Риме были вместе с Иззи - по действительным документам, туда - самолетом, обратно автомобилем и паромом. Номер в гостинице и машину я брал на свой паспорт. "Следилки" на машине не было - маршрут точно они не определят. Только пробег. Но мы так намотались по городу и по магазинам, что хрен поймешь. Рассчитывался везде карточкой. Четкого времени смерти - даже если найдут труп - определить не смогут. Только приблизительно. Алиби на все время, что мы были в Риме - у нас есть. Чеки, свидетели, фото. Номера машины были перепачканы грязью - мы специально проехали по не самым чистым улицам. Труп я вывозил в чемодане, с чемоданом же и утопил. Квартира чистая и без видимых следов борьбы. Иззи в курсе, что я убил, но не знает - кого, за что и как. Как не в курсе того, что я связан с мафией. - Блондин вздохнул, отставил чашку и потянулся за сигаретой, закурив. - Это раз. Два. Вчера вечером - точно так же по заказу, я коцнул полисмена. Следователя, кажется. Короткая борьба, он выбил мне плечо, я выпустил четыре или пять пуль. Опознать меня не смогут. Зато смогут опознать автомобиль моего заказчика. В этом случае я тоже не оставил своих следов. Оставил их заказчик, или нет - я не знаю. Не следил. - Рука мерно, для коротких мягких затяжек опускается и поднимается к лицу. Синие глаза чуть прищурены и смотрят задумчиво куда-то вниз. Дамиано внимательно обдумывает, что мог упустить. - Официальных оснований для ареста у легавых не будет. Только подозрения и смутные доказательства моей причастности к делам мафии. Даже если они получат разрешение на обыск - не найдут ровным счетом ничего кроме маски и "глока" со всеми документами. И парочки чистых коллекционных ножей. С документами же. Исключительно теоретически придраться им будет не к чему. И я вроде бы чист. Но черт его знает, что они и где наскребут. И как. Я не уверен даже, что они найдут связь именно со мной. Просто... ты должен быть в курсе... если мне понадобится помощь. Как-то так... - Затушен в пепельнице окурок, и парень потирает кончиками пальцев переносицу. Омерзительное ощущение разрушенного желания - которое совершенно не соответствовало действительности.

13

Иногда Абеле казалось, что он знает о жизни все. Иногда, наоборот, ничего. Сейчас он действительно ничего не знал. Никогда не понимал своей единственной дочери. Казалось бы девчонке дано все. Внешность, ум, обеспеченное безбедное существование, любящие родители. Ведь он любил ее, берег, старался оградить от всего. Теперь же младший спокойно сообщает, что она была с ним и замешана в убийстве. Что Абеле упустил в этой жизни?
Абеле слушал очень внимательно. Не упустил ни одного слова. Смотрел на брата и думал, что сейчас он в паре сантиметров от смерти. И не знает об этом.
Холодное бешенство родилось где-то под диафрагмой, поднялось волной до горла, перехватило дыхание, задушило. Костяшки пальцев побелели, кулак сжат, затем ослаблен.
Плечи шевельнулись, наконец, Абеле стряхнул с себя оцепенение и прогнал ком в горле. Поднялся, расстегнул браслет часов, аккуратно положил их на столик, снял кольцо с мизинца правой руки и вновь неторопливо раскурил сигару.
- Подойди ко мне, Дамиано. Будь любезен.

14

Блондин поднял взгляд, только когда Абеле двинулся. Поглядел, как пальцы расстегивают браслет часов, как снимают кольцо. "А вот сейчас меня будут пиздить." Дамиано бесшумно вздохнул, лишь еле заметно стиснув зубы и тут же отпустив. Ладно... Дьявол с ним. Он сам знал, что так будет. Но не рассказать Абеле о сложившейся ситуации, даже если она ничем никому не угрожает - не мог. Это все равно было, словно соврать.
Пока ситуация не касалась семьи - он не считал необходимым идти на подобное. Зато сейчас...
Плавно поднявшись, блондин отступил от столика, шагнул к брату, глядя в лицо и пытаясь догадаться, куда именно будут бить. Главное, чтобы зубы остались потом на месте... Будет жаль, если придется ставить коронки из-за приступа личностного идиотизма.
"Отче наш..." - муторное и липкое под небом, мысленно. Ощущение было омерзительным. Как после первого "случайного" трупа, когда начальник СБ счел необходимым доложить Корсо о том, что Дамиано свернул шею первой своей девице. Ощущение, будто он сам грязный, и пачкает окружающих. Пожалуй, это было единственным чувством, вызывавшим у сицилийца приступ угрызений совести. Правда - недолговременный.

15

Абеле дождался когда брат подойдет к нему как и было велено. Загнал сигару в угол рта, чуть прищурился от дыма,  аккуратно и очень бережно  коснулся пальцами рубашки Дамиано, поднял вторую руку и расправил завернувшийся воротничок, снова поднял глаза на него и теперь держал взглядом.
- Ты впутал мою дочь в свои грязные дела, пришел ко мне, заявил что соскучился и хотел видеть, рассказал о том, что прокололся в Риме и Палермо со своим идиотским навязчивым маневром отрезать руки и голову, со своим совершенно идиотским способом пускать труп в реку, называя это сокрытием следов. А потом, конечно же подумав и поняв, какой же ты идиот, решил что я тебе нужен как адвокат, что возможно, будет преследование, что Иззи участвовала в сокрытии трупа и собирается все лето быть с тобой. Я тебя правильно понял?
Жесткие пальцы левой руки коснулись лица Дамиано, отвели с лица упавшую прядь, обманчивой лаской задержались на затылке.
Абеле глядел.
Темный серо-голубой взгляд, чуть прищуренные глаза, сеточка морщин в уголках глаз.
Сизоватый вертлявый дымок сигары, деликатным туманом пытающийся разбить напряжение.

16

- Твоя дочь сама нашла меня, и я не мог ее выгнать. Я и сейчас не могу ее выгнать. Я приехал, потому что хотел тебя видеть. Мне необходимо было тебя увидеть. Просто знать, что ты где-то есть. Все остальное - второстепенно. Я не мог по телефону сообщить тебе, что Иззи со мной. Это было бы свинством. Она же не хотела, чтобы я вообще сообщал тебе об этом. Но я не могу иначе. - Черты лица ужесточились на такую малость, что эта разница была едва заметна. Только взгляд отяжелел и стал чуть более напряженным. Однако без тени страха или скрытого чувства вины, смущения, или слабости, которая бы заставила увести глаза в пол. Нет. Дамиано головы не опускал. - Не факт, что труп найдут. На нем не будет моих следов. Как и следов в автомобиле. Все чисто. У них, если и будут, то только подозрения. Вместо лжи я буду работать правдой. И Иззи не участвовала в сокрытии трупа. И уж на нее вообще ничего не смогут повесить. Никак. А подозревать меня в убийстве они будут, если докажут причастность к мафии... И черт возьми, ты мне сейчас нужен, как брат, а не как адвокат! Как адвокат ты будешь нужен еще не так скоро. Или вообще не будешь нужен... - Пальцы на лице причиняли ощутимую физическую боль, хотя и прикасались почти ласково. Блондина еле заметно передернуло, но с места он так и не двинулся. - Я ехал сюда, чтоб тебя увидеть. И чтобы ты знал, что Иззи у меня, а не черти где на археологических раскопках. Остальное меня вообще не волнует.
Дами смотрел в глаза брата, просто не в силах отвернуть голову, или даже шагнуть назад. Ожидал. "Ну давай... Давай, ударь меня... Может быть так мне будет легче..."

17

Какие торопливые отговорки. Суета слов обгоняющих друг друга. Абеле слушал и кивал.
Да, да. Каша. Совершенная каша. Он смеет говорить об этом без стеснения.
- Да, да, умная девочка, очень умная, - почти ласковый шепот, успокоительное кивание головой. - Ну что ты. Конечно не хватятся. Конечно. Да. Я тебе нужен. Верно, братишка? Тебе нужен брат. Горячо любимый брат.
Губы складываются в некое подобие улыбки. Абеле удивлен в очередной раз. Холодность и равнодушие Дамиано. Он совершенно спокойно давит его отцовские чувства, заявляя о том, что Иззи такая же сумасшедшая, как и он сам.
- Такое страшное свинство позвонить брату и сказать, что его дочь может влипнуть в неприятности. Верно? Это все любовь. Скажи теперь, как ты меня любишь.
Большие пальцы рук переместились на горло и чуть надавили. Абеле хотел не только услышать,  но и почувствовать движение гортани.
- Давай скажи мне.

18

Блондин молчал, не опуская глаз. Тяжело выдохнул - еле ощутимая вибрация под пальцами, отдавшаяся на чуть приоткрытых губах. Расслабленные плечи - только зрачки в узкую точку и опустившиеся уголки губ. И дыхание - поверхностное и легкое настолько, что его почти не видно. Оно ощущается едва-едва, как и мерная, но уже чуть ускоренная пульсация крови в жилке на шее. Жар вдоль позвоночника - к самым ладоням Абеле, под них, по зудящему узору татуировки, мурашками, нервной дрожью, которая ощущалась больше, как зуд. И звонко, так знакомо лопаются внутри, между висков, яркие шарики, разбрызгивая во все стороны краску, пятная взгляд изнутри. Ему так же страшно, как было в кафе, при Анжи, последний раз. Ему так же страшно, как было пару дней назад, когда он срезал косу. Ему так же страшно, как было, когда он уезжал из Багерии, с дня рождения отца, от "подарка", который он оставил на пляже для охраны. Когда он бежал от Анжело.
И все внутри билось в начинающейся агонии, рвались струны, и лед бежал по венам вместо крови, обжигая, разрывая ровный, незаметный ритм дыхания. Опускаются веки, ресницы бросают тень на бархатные щеки. Он не знает, но он бледнее полотна. Он не думает, но уже зарождается паника.
- Я хотел тебя видеть.
Он горлом чувствует пульсацию собственной крови в венах, и ему кажется, что кожа под пальцами Абеле оплавляется, и пачкает, пачкает, пачкает...

19

Пальцы уже были готовы раздавить трахею. Абеле ожидал услышать ложь, но Дамиано сказал правду. Всего в одном движении от его смерти и собственного сумасшествия. Он был готов убить его за ложь. Не солгал. В их семье не было любви. Как изгоев и зачумленных она обходила их дом. Всех тех, кто в нем жил. Уступала место ненависти, лжи и жестокости.
- Молодец, - улыбка вновь трогает губы, правая рука опускается вниз, моментальное напряжение мышц, уверенность в их силе и рожденный ею один короткий удар в живот.
А левой рукой ухватить за волосы, чтобы не дать упасть. Перехватить и отбросить от себя тяжелым медленным движением. Пальцы чувствуют на мгновение лицо Дамиано, гладкость щек, бархатистость кожи и мягкость губ, твердые очертания скул, хрупкость белков, прикрытых веками.

20

Никакой попытки остановить удар. Никакой попытки удержать равновесие. Один единственный рефлекс, уже давно не зависящий от его сознания - напрячь мышцы пресса, выдохнуть, чтоб ударом не прошило насквозь, и стиснуть зубы, не открывая глаз. И отшатнуться, отступить, оступиться, подчиняясь руке брата, соскользнуть на пол, приземлиться неудачно, как раз на выбитое плечо.
И первые пару минут просто бултыхаться поплавком в непрозрачной грязной боли кулачного боя. Хватать ртом воздух, растянувшись на полу, во внезапном блаженстве, как от снятой вериги, въедавшейся в плоть на протяжении вот уже нескольких суток. Мир вертелся вокруг него каруселью и сменяющимися узорами калейдоскопа - тошнотворно и совершенно непереносимо.
Искаженные, убогие, совершенно не человеческие семейные отношения.
"Я - урод. Предел развития жестокости в собственной крови, крови своего отца, своих дедов и прадедов... Меня следовало придушить сразу после рождения."
Дамиано медленно открыл глаза и снизу вверх теперь смотрел на Абеле, не спеша вставать и ощущая пол под собственными лопатками, как внезапную опору в безумном мирокружении.
Ему вставать еще не позволили.

21

Если его сейчас не отпустит, то не отпустит никогда.
Пятерней по лицу в безуспешной попытке прийти в себя. Не выходит. Зверь ворочается и раздирает мозг.
Вот оно. Та грязь, которая должна была вывалиться в его жизнь. Вот почему во всем привкус дерьма.
Снова все раздавлено. Бешенство не проходит. Ему нужно дать выход. Удара мало.
Нужно прийти в себя. Сколько их будет?
Едва слышные жалобные звуки сотового, нужный номер набран. Абеле стоит спиной к лежавшему на ковре Дамиано. Плечи опущены, но на шее вздулись жилы. Голос спокойный, как и спокоен четко очерченный профиль.
- Да. Я сегодня задержусь. Буду к полудню или позже. Если возможно перенеси одиннадцатичасовую встречу на другое время. Если будут из налоговой принимай за меня. Печать в столе.
Сигара потушена и брошена в пепельницу. Клуб сизого дыма и Абеле оборачивается, глядит на распростертое тело.
Сколько их будет?
За то что втянул в свою грязь Иззи.
Мягкие, неслышные шаги по ковру. Удар ногой в почки. Тело выгибается, открывая живот. Перешагнуть и носком элегантного ботинка в живот второй удар.
За грязь, принесенную в дом.
Третий удар по голени, по кости в самую середину. Не сломается.
За то, что убил надежду. Дочь несмотря на усилия выбрала Дамиано и навязчивый семейный психоз.
Четвертый в выставленные щитом руки. По костям предплечий.
За предательство.
Дыхание возвращается в свой обычный ритм. В ушах исчезают молоты и гул. Комната сбрасывает тяжкое марево и снова залита солнечным светом.
В сущности Абеле добрый человек и быстро приходит в себя. И прощает.
Даже удивительно.
На дорогом паркете и ковре алые бусинки крови. Сверкающие, переливающиеся драгоценные капли крови.
Взгляд падает на ботинок. Его носком Абеле ссадил кожу на руках Дамиано.
- Что хочешь сделай, но чтобы Иззи была дома. Вставай.

22

Дыхание хриплое и тяжелое. Сдавленное в горле, прорывающееся, прерывающееся.
Вставай.
Тяжелая рука и тяжелый нрав - это у них семейное.
Во рту солоно от крови. Чувство вины растоптано, как и несчастный измотанный организм, тело, в позе эмбриона свернувшееся на полу. Он не мог не защищать лицо, он не мог не защищаться совсем. Он мог не сопротивляться. Он мог себе это позволить. Позволить Абеле выплеснуть на него такое ожидаемое, с запахом меди, и соли, и ярости, перекрытое карминной дымкой.
Где-то за окном распускался всеми оттенками алого и белого прекрасный в своей жестокости мир.
Вставай.
Его мутит от заслуженной боли, как мутило всегда, еще в детстве, после порки, которую устраивал ему отец, в попытке научить хоть каким-то моральным догматам. Он ни черта не понимал, но запомнил, что так делать нельзя. И научился притворяться и делать, как все.
Но только не с Абеле.
Расслабляются мышцы, распадается защитная поза, из-за которой судорогой сводит левое плечо до самого локтя. Все тело завязано узлом и едва подчиняется. Сесть - невероятно сложно. И как хорошо, что на левой руке бондаж, потому что руку можно прижать к животу, где все еще сковано болью и отзывается неприятно на любое движение.
Дамиано поднимается, пошатнувшись, смахнув с лица растрепавшиеся волосы. Слизывая с губ набегающее красное из снова кровящей губы.
- Хорошо. - Сиплое.

23

- В твоей жизни хоть на миг появится какой-то смысл, если вернешь мою девочку домой целой и невредимой. И твоя забота отвести от нее любые подозрения.
При мысли о том, что дочь была в компании брата, когда тот убивал…
Абеле подождал. Замер. Еще немного прислушался к себе. Всплеск прошел. И не вернется. Это хорошо.
- Моя же забота уберечь тебя. Я это обещал. Мне придется это сделать. Потому что ты просто часть моей семьи. Хотел бы я тебя выкинуть, но не могу.
Капельки крови на полу уже потеряли свою мимолетную красу, утратили блеск, потускнели. Прислуга в этом доме никогда не будет знать об отношениях Абеле и других членов семьи. Ни словом, ни жестом, ни иным другим намеком Абеле не давал повода для досужих сплетен.
Горничная не станет касаться своими руками этих капель крови. Никто из чужих не смеет этого. Пока в доме есть Абеле.
Дамиано уже стоит, пошатываясь и стирает кровь с губ.
- Пойди в мою ванную и приведи себя в порядок. Затем приберись здесь. Ты запачкал пол и ковер. А затем решай, оставаться тебе здесь или убираться. Твое желание исполнилось – ты меня повидал.

24

Дамиано стоит еще пару минут - неподвижный, хмурый, кажется, тень лежит на лице. Боль отпускает.
Опустив голову, он закрывает глаза, потерев лицо ладонью. Он хотел не этого. Не это было в его мыслях в доме Морелло. Не это заставило его сюда приехать.
В кои-то веки ему захотелось простого тепла родной ладони
бьющей наотмашь и сжавшейся кулаком
просто лежащей на плече или в волосах. Ему просто хотелось Абеле рядом - на какие-то несколько минут, чтобы ощутить себя не инструментом и вещью, но человеком, кому-то нужным, для кого-то родным...
Но, в конце концов, он сам растоптал это. Походя.
Развернувшись, он выходит в ванную комнату, не включая свет. Открывает кран - вода холодная, а по спине и так бегут мурашки. Первые несколько минут, сняв бондаж, он просто стоит, упираясь ладонями в края раковины и закрыв глаза. Подняв плечи и вслушиваясь в ощущения. Кровь в комнате - его кровь - въедается в ковер с течением времени. С каждой секундой. Но ему как-то все равно. Главное сейчас - это прийти в себя и перестать дрожать, как осиновый лист на ветру.
Животное, обреченное на одиночестве по собственной вине и по собственному желанию. Добровольно.
Его внезапно накрыла необходимость ввязаться в драку, или жестко, грубо кого-то трахнуть. Изнасиловать. Может быть даже убить. Уничтожить в зачатке поднимающуюся к горлу злобу, выжигающую, как кислота.
Он умывается холодной водой, пьет из-под крана, сделав несколько жадных глотков, пока из-за этого его не замутило вновь. Выпрямившись, оставшуюся на коже влагу он просто смазывает ладонью - по шее, по открытым ключицам, по липкой от высыхающей испарины коже.
Закручен кран, последние капли падают на белый фаянс, и Дамиано выходит из комнаты, чтоб вернуться через пять минут с аэрозолем для чистки ковра и с мягкой салфеткой. И, по-турецки усевшись на пол, начинает медитативно оттирать пятна с пола и, пользуясь пенистым аэрозолем - с ковра.
Взгляд вниз, опущена голова, поджаты яркие губы.
Он не будет просить прощения, хотя очень хочется.
Он не будет, потому что не делал этого никогда.

25

Он надевает часы и кольцо, вынимает из шкафа костюм и, скинув халат облачается в привычную одежду. Взгляд в зеркало, пуговицы рубашку и застегнуты, пиджак надет и ни одной лишней ненужной складки. Если бы ткань жизни можно было бы так безупречно подогнать. Невидимый портной сделал его жизнь уродливой. Если ее превратить в костюм она была бы жалкой. Внешний блеск благосостояния и тошнотворный запах гнили, таящейся внутри. Если бы у него была другая жизнь и судьба, каким бы было лицо, отразившееся теперь в зеркале. Когда-то у него было хорошее лицо. Оживленное и выразительное, а теперь он похож на отца.
Семья.
Он видит в зеркале, как появляется Дамиано, как он садится на ковер и сосредоточенно начинает оттирать кровь с пола и чистить запачканный ковер.
Тишину комнаты нарушает только шелест листвы и щебет птиц.
Запонки надеты и застегнуты, ворот рубахи расправлен. Зеркало забыло и он поворачивается, чтобы смотреть на брата. Слушать его молчание. У него хватает сил молчать и в который раз убивать жалкие остатки привязанности.
Какая-то часть души снова превращается в холодный ненужный ком, который как-нибудь, когда-нибудь следует выбросить, избавиться. Чтобы он не стал разлагаться, отравлять и паразитировать. Этот плотный темный, сухой ком образовался из некогда горячего, трепетного и чистого куска души. С вкраплениями надежды, что золотоволосый синеглазый мальчик станет улыбаться и дарить радость и нежность и когда-нибудь станет надежным тылом. Не вышло. Впустую потраченные годы, силы и чувства.
Может быть это не их вина. Нужно перестать винить и себя и Дамиано. Принять.
Мысли толкаются, теснят друг друга, устраивают неспешную карусель, не дают сосредоточиться.
Абеле подходит вплотную. Теперь Дамиано возит тряпкой в паре сантиметров от его ботинок.
Он смотрит на макушку брата.
- Достаточно.

26

Дамиано замирает, застывает мгновенно, слышен тяжелый, с оттягом, выдох из-за занавеси волнящихся золотых волос. Голова опущена так низко, как бывает у кающихся грешников, ждущих прощения.
Он никогда не был нормальным. Даже в детстве он уже был за гранью нормы. Вызвавший собственной идеальной красотой, и отталкивающим уродством ненависть отца. Отторжение семьи. Как они отвергали его мать, так они отвергли и его - вычленили из семейных связей, оставили, исключительно, как память - фотографией в рамке на общей "стене почета" в гостинной.
Однажды позволив отцу увидеть собственное лицо без маски, он навсегда понял, что так нельзя, и нужно улыбаться. Нужно говорить, и делать вид, что все в порядке, и просить прощения, не чуя за собой вины, и не быть собой. Он лгал каждый божий день всем подряд, хотя бы частично имитируя жалкую человеческую "нормальность", чтобы бездна между ним и его семьей не была настолько мучительно глубокой. Такой пожирающей. Для того, чтобы сегодня...
Было горько, и тяжело, и безумно пусто. Часа за два он съездит в Палермо и обратно, вернется с Иззи, и уедет. Чтобы никогда не зайти больше в этот дом?.. Потому что что? Потому, что здесь не останется к тому моменту никого, кто хотел бы видеть его? Потому что к Иззи он не подойдет сам, от Анжело он сбежит, с отцом давно не общается, братьев давно не интересует, а Абеле он на днях капитально предал. И не просто предал. Он сделал куда хуже, чем вообще мог придумать, если бы планировал все заранее.
Он разрушает не только свою жизнь. Он разрушает все, что ему дорого. Не оставляет пути назад, чтобы однажды незаметно сгинуть, если вдруг Судьбе надоест пасти его тылы и Удаче станет наплевать на его солнечную улыбку. Если вдруг конкуренция Морелло сотрет его в порошок, поступив с ним так же, как он поступал с его жертвами.
В золотых кудрях голова так низко, что подбородок почти касается груди. Опущены плечи. И пальцы бездумно теребят уголок салфетки, которой он только что натирал паркет. И горечь на губах - она с привкусом невыплаканных слез и медным оттенком крови. И закрытые глаза болят, и дрожат ресницы, но он знает, что не заплачет.
И только хочется встать на коленях. Хочется подняться. Хочется обнять и сказать хоть что-то.
Но он молчит, и алые звери рвут его изнутри и едят его, заполняя пустоту жгучим жаром. Вины. Сожаления. Почти злости. И тупой, совершенно неправильной безысходности. В которую он сам себя загоняет.

27

Он перешагнул через салфетку, глаза уже не видели макушку брата, его опущенные плечи и упрямый затылок остались за спиной. Назад Абеле никогда не оборачивался. Приучил себя мгновенно переключаться с проблемы на проблему. Его жизнь выдержала удар и не разбилась на сверкающие осколки. Когда Иззи вернется домой, он решит что для нее будет лучше. Имеет смысл отправить ее с матерью куда-нибудь. Пусть побудут в Риме. Или Милан. Девица девятнадцати лет может увлечься модными показами. У нее хорошая фантазия. Пусть занимается чем-нибудь девичьим.
До дверей несколько шагов, дверь в эту комнату всегда открывалась беззвучно. Абеле не любил шум. В их семье выяснения отношений всегда были шумными. Особенно старались Дамиано и Анжело. К вящей радости сплетников из высшего общества, всегда бывавших в доме и наблюдавших прилюдные ссоры, которые родичи с удовольствием выставляли напоказ.
Абеле шел к двери и уже был осенен идеей – давно пора купить свой дом, где не будет этого шлейфа прошлого и шепота за спиной. Давно пора это сделать.
У Дамиано хватит ума не бросаться следом за ним. У него есть возможность тихо покинуть поместье не потревожив зыбкого покоя. Такого редкого гостя в их доме.
Ручка двери беззвучно опускается вниз, дверь издав легчайший шорох открывается и пропускает Абеле. И так же мягко закрывается, отделив его от Дамиано.

Отредактировано Абеле Росетти (2009-03-03 10:08:48)

28

Дамиано склоняется к коленям, стискивает в пальцах левой руки рубашку, чувствуя отрезвляющий сильный прострел боли в вывихнутом плече. Адски, адски больно и страшно.
И он куда менее благоразумен, чем можно было ожидать. И он боится куда более сильно, чем можно подумать. И поэтому он срывается с места, и разрушает эту тишину - хлопком двери, мягкими спешными шагами. Шепотом сиплым и мучительным:
- Абеле!.. Абеле! - Ему больше некого терять. Некого терять больше. Сегодня. И вообще. - Пожалуйста... - Задыхаясь, замерев в коридоре и цепляясь за косяк двери. - Пожалуйста! - В спину. Уже не в силах сделать еще шаг. Еще сократить дистанцию. - Абеле... - Его бьет лихорадка, ему холодно и жарко одновременно, и сердце в груди - как воробьиное, колотится, пропуская удары. - Абеле...
Ему страшно догнать, обнять, прикоснуться. Страшно, что оттолкнут. Страшно, что брат не обернется. Он весь состоит из дистиллированного страха и ужаса. Из поглощающего, давящего, мучительного одиночества. Болезненного и никому не нужного самоуничтожения.
Он горит на костре, который разжег сам. И от пламени плавилось все внутри. Вымирало.
"Почему они едят друг друга?.. - Не знаю... Спроси их сам..."
"Обернись... Обернись... Пожалуйста..."
- Пожалуйста...

29

Неожиданностью был неприлично громкий звук двери. Не бесшумный шорох, а вполне различимый звук поспешно открываемого и захлопываемого дверного полотна.
Торопливые шаги и сбивчивый шепот.
Абеле остановился и развернулся к Дамиано. Что тот мог оставить на самый крайний момент? Что-то скрыл? Что-то, что брат должен был знать, но открывать стыдно или страшно. Но настолько важное, что стоило броситься следом, зная, что нарушает и противоречит привычкам Абеле и его правилам.
- Что?
Блуждающий взгляд брата, шепчущие губы, жалкие умоляющие интонации. Он был не в себе. Впрочем как и всегда. Всего лишь одна из граней натуры.
- Ну? - он терпеливо ждет и внимательно глядит на брата, как всегда это делал раньше, когда ему нужно было понять чего хочет ребенок, потом мальчик, потом юноша, а сейчас - взрослый молодой мужчина.

Отредактировано Абеле Росетти (2009-03-03 10:11:27)

30

Оттолкнувшись от косяка двери, Дамиано в несколько бесшумных стремительных шагов преодолевает это расстояние, которое кажется бесконечным, и потянувшись всем телом, как будто сделав последнее усилие, припадает лбом к плечу брата. Замирает, заполошно, рвано дыша, почти задыхаясь и вздрагивая мелко. Какая-то минута, может быть даже меньше, потому что он знает, что он не имеет права, или почти уже не имеет - задерживать Абеле. Мешать ему.
- Мне не к кому больше идти... Не отталкивай меня... Пожалуйста... - Выдох, вдох, голос вибрирует, но глаза сухие - только горло спазмирует. - Прости меня... Прости... Пожалуйста... - Нужно, бесконечно необходимо сказать все до конца. Может быть - уже больше для себя. Но так сложно, что сводит зубы.
Он чертов трус. Он боится всего на свете. Он безумно хочет быть любим, но любить так еще и не научился.
- Я не хочу тебя потерять... Я не могу... Абеле... - Сипло, едва слышно, в плечо, в пиджак, который нельзя помять.
Сколько же в этой жизни нельзя ему делать.


Вы здесь » Сицилийская мафия » Закрытые » Багерия, поместье Росетти, день четверга, 10 июля 2008